ДРЕЗДЕН по-русски
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
 
Воскресенье, 29.03.2020, 00:31
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Категории раздела
События русского Дрездена [79]
СТАТЬИ из русской и немецкой прессы
АРХИВ городских новостей [402]
В каждом подархиве - подборка новостей города Дрездена за неделю
АРХИВ событий русской культуры [378]
В каждом подархиве - таблица мероприятий за 1-4 недели
ГЛОБУС по-русски [1]
Статьи, письма и фотографии наших соотечественников со всего мира
Русские следы в Дрездене: из истории [10]
Знаменитые русские и их пребывание на территории саксонской столицы столетия назад...
ОБЪЕДИНЕНИЯ
Поделиться сайтом
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » Статьи » Русские следы в Дрездене: из истории

Якоб Штелин и его собрание анекдотов о Петре Великом
Сын ремесленника из Швабии, Якоб Штелин родился в 1709 году. Благодаря уму и таланту, он смог получить академическое образование в Лейпциге и, как специалист по эмблематологии, философии, лингвистике, литературоведению, а также пиротехническим и физическим наукам, был приглашен ко двору Августа III в Дрезден. В 1734 году при его участии проходил очередной юбилей коронации короля. Президент императорской российской Академии наук барон Иоганн Альбрехт Корф, присутствовавший на этой церемонии, предложил Якобу Штелину занять пост профессора Академии наук в Санкт-Петербурге, сроком на 5 лет. Ученый принял предложение и в 1735 году покинул Дрезден.
В Санкт-Петербурге Штелин взял на себя также обязанности хранителя собрания живописи и графического кабинета, стал редактором издававшейся на двух языках с 1727 года газеты «St.Petersburgische Zeitung». Он был свидетелем зарождения и развития русского просвещения. Произведения А.Д.Кантемира, В.К.Тредьяковского, А.П.Сумарокова и М.В.Ломоносова волновали умы современников, и у всех на устах было имя строителя новой России Петра Великого. Его реформы изменили в корне страну, поставив ее на эволюционный  путь развития.

В русской науке, международной торговле, ведении войны и заботах о мире, поощрении искусств и ремесел, изменении сословного и семейного уклада, - на каждом шагу по пути к прогрессу чувствовалась могучая поступь Петра Великого.
Якоб Штелин проникся глубоким почтением к памяти первого российского императора и, исполняя должность наставника цесаревича Петра III, во время занятий с будущим главой государства всегда старался это подчеркнуть. После восхождения на престол Екатерины Великой, он, вопреки страшным ожиданиям, не был репрессирован, а назначен членом городского Совета, секретарем Петербургской Академии наук. Якоб Штелин оставался на российских государственных постах до самой своей смерти в 1785 году. Похоронен он в Санкт- Петербурге.  В год его кончины сын ученого опубликовал «Подлинные анекдоты о Петре Великом, собранные Яковом Штелиным». Вот что пишет сам автор в предисловии к своему труду (орфогорафию сохраняем): «В 1735 году выписан я был из Дрездена в Петербург для определения в императорскую службу при Академии наук. Я привез с собою рекомендательное письмо от королевского саксонского первого министра к бывшему тогда в Санкт- Петербурге саксонскому посланнику графу фон-Линару. Сей достойный министр позволил мне всякий день бывать у него в доме и за его столом и познакомил меня со многими как иностранными, так и русскими знатными господами. Между сими господами находилось тогда еще много таких, которые не только были в службе при Петре Великом, скончавшемся только за десять лет перед тем, но и короткое имели с ним обхождение. Впоследствии, когда мне поручено было изобретать изображения для фейерверков и больших иллюминаций, которые тогда весьма часто бывали при дворе, я познакомился с фельдмаршалом - князем Иваном Юрьевичем Трубецким, у которого за столом часто рассказываемы были как самим, так и другими генералами анекдоты о Петре Великом. Некогда изъявил я сему почтенному господину отменное удовольствие, с каким я слушал сии анекдоты, и сожаление о том, что они по кончине почтенных людей, рассказывающих оные, совсем будут забыты, хотя и заслуживают быть написаны и сохранены ко славе Петра Великого. Сей старый и верный служитель, почитатель великого монарха, сказал мне, что расскажет о нем много такого, что немногим еще известно, если я захочу писать сии анекдоты. Он приказал мне только напоминать ему иногда о том, особливо ж после обеда, когда он, по обыкновению своему, бывал один и курил табак». Приведем некоторые примеры из книги Якова Штелина:
«Весьма удивительно, что Петр Великий, не бывши с молодых лет приучаем к мореплаванию и даже боявшись и не любивши в малолетстве проезжать для гулянья по реке Яузе в Москве или по большому пруду в деревне, впоследствии возымел великую и почти чрезмерную склонность к мореплаванию и не оставлял ее до конца своей жизни. Иногда боролся он с разъяренными волнами и жестокою бурею, при которой и самые искуснейшие мореплаватели лишались бодрости, и не только пребывал неустрашим, но еще и других ободрял, говоря им: «Не бойсь! Царь Петр не утонет; слыхано ли когда-нибудь, чтобы русский царь утонул».
Некогда государь пригласил иностранных министров, находившихся при дворе, ехать с ним для прогулки из Петербурга в Кронштадт, где он хотел показать им некоторые новые заведения и часть флота, бывшего в готовности к выходу в море. Они отправились на буйере, которым сам государь правил.  Поднялась жестокая буря, волны поднимались выше борта, казалось, смерть была неминуема. Один из иностранных посланников обратился к Петру: «Ради Бога, прошу, ваше величество, возвратитесь в Петербург. Вспомните, что я от моего короля не затем в Россию прислан, чтобы утонуть. Если я потону, как то весьма вероятно, то ваше величество должны будете дать ответ в том моему государю». Петр Великий и в самой сей опасности едва мог удержаться от смеха и отвечал ему с весьма спокойным видом: «Не бойся, господин Фон-Л. Если вы потонете, то и мы все потонем вместе с вами, и вашему государю не от кого уже будет требовать ответа.»

Подобные анекдоты стали чрезвычайно популярны в Европе, книга Якоба Штелина выдержала множество изданий, была красочно проиллюстрирована лубочными картинками. Философы и историки от Вольтера до Карамзина прониклись интересом к подобного рода литературе, в России только с 1801 по 1830 год книга выдержала три издания.
Вне всякого сомнения, не оставил ее своим вниманием и А.С.Пушкин. Известно, что он сам любил записывать исторические анекдоты о Петре Великом, о государыне Екатерине Второй, о князе Потемкине. Приведем примеры, близкие к нашей теме: «Некто, отставной мичман, будучи еще ребенком, представлен был Петру I в числе дворян, присланных на службу. Государь открыл ему лоб, взглянул в лицо и сказал: «Ну! Этот плох. Однако записать его во флот. До мичманов авось дослужится». Старик любил рассказывать этот анекдот и всегда прибавлял: «Таков был пророк, что и в мичманы-то попал я только при отставке!» (Слышал от князя А.Н.Голицына.)». Еще один анекдот, записанный поэтом: «Петр говаривал: «Несчастья бояться - счастья не видать».
Но более всего чувствуется влияние Якоба Штелина, когда Пушкин пишет «Медный Всадник» в 1833 году, «Начало автобиографии» в 1834 и особенно «Арап Петра Великого» в 1827 году. Прежде всего параллели возникают, когда поэт рассказывает о своем прадеде, Абраме Петровиче Ганибале: «Родословная моей матери еще любопытнее. Дед ее был негр, сын владетельного князька. Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом, и отослал его Петру Первому вместе с другими арапчатами. Государь крестил маленького Ибрагима в Вильне, в 1707 году с польской королевою, супругою Августа (Августа Сильного, курфюрста Саксонии). До 1716 года Ганибал находился неотлучно при особе государя, спал в его токарне, сопровождал его во всех походах».
Вернемся к тексту Якоба Штелина: «Великий государь, восприяв от купели африканского арапа, наименовал его Авраамом и в память африканского же славного в древности полководца Ганнибала дал ему сию самую фамилию. Сей российский Ганнибал, между другими дарованиями, имел чрезвычайную чуткость, так что, как бы он ни крепко спал, всегда на первый спрос просыпался и отвечал. Великий государь, просыпаяся, кликивал его: «Арап!» - и сей тот же час ответствовал: «Чего изволите?» «Подай огня и доску (то есть аспидную, которая с грифелем висела в головах государевых). Он подавал оную, и монарх пришедшее себе в мысль или сам записывал, или ему приказывал и потом обыкновенно говорил: «Повесь и поди спи».
Самый факт основания Санкт-Петербурга также отмечен у Якоба Штелина: «Еще до войны со шведами царь Петр мечтал построить гавань на Балтийском море, чтобы продемонстрировать соперникам силу своего флота. Так возникла мысль о создании города под названием Санкт-Петерсбург. В 1703 году действительно было начато строительство крепости на одном берегу Невы и Адмиралтейства на другом. На так называемой петербургской стороне стояла, до постройки крепости, лишь одинокая деревянная хижина. Ее Петр повелел сохранить, как память о прежних временах. И по сей день стоит она, подведена под крышу на железных столбах с арками».

В «Медном Всаднике» читаем:
«На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел. Пред ним широко
Река неслася; бедный челн
По ней стремился одиноко.
По мшистым, топким берегам
Чернели избы здесь и там,
Приют убогого чухонца;
И лес, неведомый лучам
В тумане спрятанного солнца,
Кругом шумел.»
Якоб Штелин цитирует письмо Петра Великого из военного лагеря под Полтавой адмиралу Федору Матвеевичу Апраксину: « Теперь, с Божьей помощью заложим мы первый камень строительства Петербурга».
И снова Пушкин:
«И думал он:
Отсель грозить мы будем шведу.
Здесь будет город заложен
Назло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам,
И запируем на просторе.»
Тема «окна в Европу» также связана с партнерством двух городов: Дрездена и Санкт-Петербурга. При дворе Августа III, при котором начинал свою карьеру Якоб Штелин, состоял итальянец Франческо Альгаротти. В его обязанности входила закупка картин для Дрезденской галереи и собрания премьер-министра короля графа Брюля. Впоследствии наследники Брюля, впав в долги,  вынуждены были продать более шестисот картин из его собрания в Россию. Эта коллекция мировых шедевров легла в основу собрания Эрмитажа, ее уникальности и высочайшему качеству мы обязаны Франческо Альгаротти. Который в одном из своих писем обмолвился: «Петербург- окно, через которое Россия смотрит в Европу». Не исключено, что эту цитату Пушкин прочел у современника итальянца - Якоба Штелина...   
Наиболее ясно следование воспоминаниям очевидцев, зафиксированным Якобом Штелиным в описаниях Пушкиным строительства Петербурга: «Ибрагим с любопытством смотрел на новорожденную столицу, которая подымалась из болота по манию самодержавия. Обнаженные плотины, каналы без набережной, деревянные мосты повсюду являли недавнюю победу человеческой воли над супротивлением стихий. Дома казались наскоро построенны. Во всем городе не было ничего великолепного, кроме Невы, не украшенной еще гранитною рамою, но уже покрытой военными и торговыми судами.»

Якоб Штелин пишет: «Петр приложил свою руку к начертанию плана будущего своего города, взяв за основу расположение улиц и каналов Амстердама. Он включил сюда и многочисленные острова на Неве, самый большой назвав «Васильевский остров». Название это происходит по имени офицера бомбардиров Василия Дмитровича Карчмина. В 1703 году царь Петр с командой малых судов атаковал шведский флот и завоевал остров. Охранять его он поставил команду канониров и бомбардиров под управлением этого Василия, который много лет охранял город от нападения неприятеля. Когда Петр посылал на остров депеши, он писал: «Василию. На остров».
Петр любил и уважал любое ремесло, сам строил суда, сначала в России, а потом, инкогнито, в Саардаме, занимался плавкой металлов, кузнечным делом, к которому привлекал и своих придворных, штрафуя их за нерадивость, что явилось поводом к многочисленным анекдотам на эту тему.
«Когда Петр был на Марциальных Водах, посетил он кузницу в Истии, чтобы попробовать свои силы в плавке и ковке. Сопровождающие его придворные вынуждены были в париках своих и праздничных одеяниях ему помогать. За время работы удалось выковать ему 18 пудов железа.»
Придворный механик Нартов вспоминал: «Допуск к делам пред государя был в особый кабинет подле токарной или в самую токарную. Обыкновенно допускаемы были – канцлер граф Головкин, генерал-прокурор граф Ягужинский, генерал-фельдцейхмейстер граф Брюс, сенатор князь Долгорукий, князь Меньшиков, фельдмаршал граф Шереметев. В сих комнатах производились все государственные тайности, в них оказываемо было монаршее милосердие и скрытое хозяйское наказание. Я часто видел, как государь за вины знатных чинов здесь дубиною потчевал, как они после сего с веселым видом в другие комнаты выходили и со стороны государевой, чтоб посторонние сего не приметили, в тот же день к столу удостоиваны были.»
«Однажды случилось царскому шуту Балакиреву везти государя в одноколке. Вдруг лошадь остановилась посреди лужи для известной надобности. Шут, недовольный остановкой, ударил ее и промолвил, искоса поглядывая на соседа:
 -Точь в точь Алексеич!
-Кто? - спросил государь.
 -Да вот эта кляча,- отвечал прехладнокровно Балакирев.
- Почему так? – закричал Петр, вспыхнув от гнева.
-Да так...Мало ли в этой луже дряни, а она все еще подбавляет, мало ли у Данилыча всякого богатства, а ты все еще пичкаешь, - сказал Балакирев. (Он недолюбливал Меньшикова.)».
«Государь, точа из слоновой кости человеческую фигуру в токарной махине и будучи весел, что работа удачно идет, спросил механика своего Нартова:
- Каково точу я ?
И когда Нартов отвечал: «Хорошо», то сказал Его величество:
- Таково-то, Андрей, кость точу я долотом изрядно, а не могу обточить дубиною упрямцов.»
«Петр Первый спросил у шута Балакирева о народной молве насчет новой столицы Санкт-Петербурга.
- Царь-государь! – отвечал Балакирев, - народ говорит: с одной стороны море, с другой –горе, с третьей мох, а с четвертой – ох!
Петр, распалясь гневом, несколько раз ударил его дубиною, приговаривая сказанные им слова».
Русский царь, как первый представитель эпохи просвещения в России, боролся с невежеством, суевериями народа, его религией и старыми традициями.
Из Якоба Штелина: «В первые годы по основании Петербурга, когда еще немногие улицы были вымощены и во многих местах весьма было грязно, особливо ж в дождливую погоду, простой народ по старому обычаю, увидевши государя, падал перед ним на колени, после чего часто вставали они все вымаравшись в грязи. Петр Великий не хотел сего и всегда делал знак народу, чтоб этого не делали. Однако ж народ не оставлял старого обычая, и государь должен был запретить, под опасением наказания кнутом, на улице падать перед ним на колени и пачкаться в грязи.»
«Когда Петр узнал, что смотритель Кунсткамеры взимает плату за вход с посетителей, он был очень недоволен, и приказал не только не брать денег с посетителей (вход был открыт для всех сословий), но и угощать их разнообразными напитками и закусками на выбор. Средства на это нововведение царь выделял из казны.»
«Так велика была тяга его приобщить свой народ к европейской культуре, что он открыл Летний сад для посещения и поставил там изображения Аполлона с девятью музами и аллегорические фигуры, представляющие басни Эзопа. Около каждой на металлической табличке было написано содержание басни.»

А вот - один из исторических анекдотов, в котором можно найти параллели с тремя произведениями А.С.Пушкина:
«Великий государь в летнем своем саду имел один дуб, посаженный собственными его руками. Повелел Петр Великий обнести его железною цепью. Около оного сделан был круглый стол, и стояли у оного креслы, а на стол, в хорошую погоду, ставливалась чернильница и клалась бумага, за коим нередко монарх, садяся, углублялся в размышления, почему у места сего и ставливался часовой.
В одно время его величество, писав на сем столе, восклонился на креслы и довольно громко проговорил:
- Слава Богу! Кажется, правосудие я восстановил.
Гренадер, стоявший на часах, услышавши сие, также довольно громко сказал:
- Все правосудны, кроме тебя.
- Как ты смеешь сие сказать обо мне? – спросил удивленный монарх.
Вы, государь, сами решили мое дело, - отвечает гренадер, - и, лиша меня оным последней деревнишки, доставшейся мне еще от прадеда моего, отдали обидчику моему, господину знатному и богатому.
На другой же день государь повелел принести из Сената дело о тяжбе того гренадера и увидел, что обидчик того так хитро сумел запутать дело и при помощи коварного стряпчего дать ему такой вид справедливости, что Сенат и сам государь сочли его за таковое. Сколько же сие чувствительно было монарху, то доказал он в следующий за тем день: он, прибывши в Сенат, сказал господам сенторам:
- Мы все, паче же я, стыдиться должны, что столь грубо обмануты хитростию коварного ябедника.
И по сем дал указ, повелевающий прежнее решение уничтожить, стряпчего, писавшего челобитную, сослать в ссылку в Сибирь; отнятое у того гренадера имение возвратить.»
В этом тексте явственно читаются параллели с пушкинскими шедеврами
«Капитанская дочка», «Дубровский» и особенно «Руслан и Людмила». О знаменитом фрагменте поэмы в контексте нашей темы позволим себе сказать особо:
«У Лукоморья дуб зеленый...».
Знакомые нам всем с детства строки превратились в прекрасную, но скороговорку. Никто не задумывается, что обозначает, например, слово «Лукоморье». В комментариях к книге «Былины. Русские народные сказки. Древнерусские повести» читаем: «Лукоморье-Мыс. Дуга берега, выходящая к морю». То есть, море в этом стихе необходимо. Не Балтийское ли, на берегу которого Петр рубил «окно в Европу»? Значит, знаменитый пушкинский дуб, который демонстрируют экскурсоводы в «Михайловском», усадьбе поэта, стоящий в чистом поле, не соответствует тексту стиха. Так как мы незаметно перешли к теме «Дуб», необходимо напомнить, что выбор поэта был не случаен. На память сразу приходит Мамврийский дуб и священные деревья, которым поклонялись все народы мира. А может быть, это и есть тот самый дуб, который своими руками посадил Петр?
«У лукоморья дуб зеленый;
...Златая цепь на дубе том:
И днем и ночью кот ученый
Все ходит по цепи кругом;
Идет направо – песнь заводит,
Налево – сказку говорит.»

Кто он, этот «Кот»?
Общеизвестно, что в петровское время стали очень популярны народные русские гравюры на липовых досках, получивших название «лубок». Эти картинки охотно привозили с ярмарок крестьяне, чтобы украсить свое скромное жилище. Н.В. Гоголь так описывал продажу «лубков» в «картинной лавчонке»: «Мужики обыкновенно тыкают пальцами; кавалеры рассматривают серьезно; лакеи-мальчики и мальчишки-мастеровые смеются и дразнят друг друга нарисованными карикатурами; старые лакеи во фризовых шинелях смотрят потому только, чтобы где-нибудь позевать, а торговки, молодые русские бабы, спешат по инстинкту, чтобы послушать, о чем калякает народ, и посмотреть, на что он смотрит...». В России лубочные картинки появились с легкой руки Петра Первого, привезшего образцы такого творчества из Германии.   
Темы лубочных изображений были самые разнообразные: и религиозные, и поучительные, и совсем скабрезные. А.С.Пушкин в своем отрывке «Записки молодого человека» также упоминает этот вид народного творчества: «Угодно ли чаю или кофею»,- спросил меня смотритель. Я благодарил и занялся рассмотрением картинок, украшающих его смиренную обитель. В них изображена история блудного сына. В первой почтенный старик в колпаке и шлафроке отпускает беспокойного юношу, который поспешно принимает его благословения и мешок с деньгами... В другой изображено яркими чертами дурное поведение развратного молодого человека... Наконец, представлено возвращение его к отцу своему... Под картинками напечатаны немецкие стихи. Я прочел их с удовольствием и списал, чтоб на досуге перевести. Прочие картины не имеют рам и прибиты к стене гвоздиками. Они изображают погребение кота, спор красного носа с сильным морозом и тому подобное, - и в нравственном, как и в художественном отношении не стоят внимания образованного человека».
Здесь Пушкин приводит усредненное мнение обывателя об этом уникальном виде народного художественного творчества. Сам он с детства жадно ловил каждую крупицу проявления народного гения в сказках, рассказанных его няней Ариной Родионовной, первой и главной его музой, «наперсницей волшебной старины», как  охарактеризовал ее в книге «Пушкин и Германия» академик М.Ф.Мурьянов. А как еще ребенком любовался поэт лубочными картинками в ее светлице! Отсюда вышли все его знаменитые сказки.
Вернемся к упомянутой Пушкиным гравюре «Погребение кота». Тема ее проста,  основу ее составляет «Повесть о том, как мыши кота хоронили»: кот притворился мертвым, а когда мыши понесли его хоронить, набросился на них. В России эта тема известна со времен Петра Первого. В традиционный сюжет внесены характерные элементы той эпохи: на козлах сидит «кучер из навозной кучи», на передних запряженных мышах едут мышки «форейторы» со свирелями в лапках, семеро мышей усердно тянут на дровнях связанного мертвого кота. Емелька Гробилец с лопатой идет следом за процессией «землю ковырять», Чурилка Сурнач «в сопель играет, а ладу не знает», «две мыши пищат, ушат мерзлого пива тащат», один мышь курит знаменитую петровскую глиняную трубку. «Мыши – все народ побитый и искалеченный: у кого-то «рыло отшиблено», кто поранен и идет на костылях, кто тащит на себе другого мыша или прижимает завернутого в тряпицу «раненного котом мышонка». Да и мыши здесь не только местные, московские. Они съехались из Крыма, Новгорода, из завоеванных «чухонских» краев»,- пишет в книге «Русские народные картинки» Ольга Балдина.
Погребение котово имеет подпись: «Небылица в лицах найдена в старых светлицах, оберчена в черных тряпицах. Как мыши кота погребают, недруга своего провожают, последнюю честь ему отдавают». Над изображением поверженного кота написано: «кот казанской - а ум астраханской, разум сибирской». Продолжение этого текста - на знаменитом лубке с изображением кота «Кот казанский». Это не простой домашний кот. У него выпученные страшные глаза, выпущенные когти, большие усы. Может быть, народный мастер в такой аллегорической форме изобразил «злодея» и «антихриста» Петра Первого, каким его представляли стрельцы и раскольники?
Не случайно в материалах Преображенского приказа о политических процессах при Петре Первом стоят подобные допросные записи: «Государь не царского колена, немецкой породы, антихрист; а великого государя скрали немцы у мамок, в малых летах, а вместо ево подменили инова. Немцы лукавы, лик под лик подводят...»
Так вот он, таинственный и зловещий пушкинский кот!
Ведя разговор о русских лубочных картинках, нельзя не упомянуть тот факт, что в 1766 году академик Якоб Штелин заинтересовался картинками, выставлеными для продажи у Спасских ворот Московского Кремля, и скупил их. Это собрание положило начало одной из ранних колекций «потешных» листов, которые хранятся в отделе эстампов Государственной публичной библиотеки им. М.Е.Салтыкова-Щедрина в Санкт-Петербурге. 
Таким образом мы видим, что образ «фольклорного» Петра и самый стиль исторического анекдота, записанный из уст его современников, привнес на русскую почву выходец из Германии Якоб Штелин.

В статье представлены мои иллюстрации к стихотворению «Петр и Пушкин» из цикла Марины Цветаевой «Стихи к Пушкину».

Ирина Шиповская
Категория: Русские следы в Дрездене: из истории | Добавил: dresden (01.05.2011)
Просмотров: 3857 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск
Партнёры

Logos PremiumSIM

Jetzt beantragen !

Наш опрос
Информация, которую Вы хотели бы найти на нашем сайте
Всего ответов: 5065

ДРЕЗДЕН по-русски © 2020